— сказал Раданда, видя, что лицо доктора слегка нахмурилось. — - Две жизни

— сказал Раданда, видя, что лицо доктора слегка нахмурилось. — - Две жизни

— сказал Раданда, видя, что лицо доктора слегка нахмурилось. — Сестра молода, но опытна и не легкомысленна. Мы все войдём ненадолго и не разбудим спящего мальчика.

— Спящего? Если бы в его диком возбуждении ему удалось заснуть, то тогда можно бы было думать о его спасении. Но, к сожалению, я три часа бился над тем, чтобы привести его хотя бы к относительному спокойствию, и ушёл в досаде, нисколько не преуспев в моих стараниях.

— Всё же, доктор, ваше усердие, если и не так скоро, но дало желанные результаты. Мальчик уснул, и вы можете успокоиться за его жизнь, — улыбаясь перебил доктора Раданда.

— Да когда же он мог уснуть, отец Раданда? — вскричал доктор. — Я ведь только что оттуда и совсем расстроен, что в первый раз за много лет моё лекарство, которое я считал безупречным, не помогло человеку. Меня мучает совесть ещё и за то, что я напросился к вам, уверяя, что могу быть вам полезен. И вот — на сотом случае — осечка.

— Полноте печалиться, доктор. Говорю вам, мальчик спит, в чём вы сейчас и сами убедитесь. Это тот доктор, о котором я говорил тебе, Учитель И., а вам, доктор, я говорил об Учителе И. как о бесподобном докторе-врачевателе. Мы войдём к мальчику, и Учитель И. расскажет вам подробно, какой режим надо будет применить к нему.

— Режим? Чудеса! Если в эту минуту борьбы жизни со смертью, где смерть уже почти победила, можно говорить о режиме для больного, то Учитель И. должен быть не бесподобным, а богоподобным доктором.

Взглянув пристально в лицо И., доктор гораздо тише и менее возбуждённо продолжал:

— Кому выпало счастье взглянуть в ваше лицо, Учитель И., тому остаётся только следовать за вами, хотя бы он так же мало, вернее ничего не знал о вас, как я.

— Благо вам, доктор, следуйте за мной, и вы найдёте не дорогу чудес, но дорогу нового знания, — пожимая руку доктора, улыбаясь ему и проходя первым в комнату, сказал И.

Когда мы подошли к постели мальчика, у его изголовья с другой стороны постели, уткнувшись в подушку сына, рыдала несчастная Ариадна. Подавленная своим горем, она ничего не слышала и не видела, и её рыдания разрывали сердце Герды, которая, сжав руки, моляще смотрела на И. Он кивнул ей утвердительно головой, и в один миг Герда очутилась на коленях рядом с Ариадной.

— Разве можно так беспокоить уснувшего сына? — нежно обняв рукой несчастную мать, сказала Герда.

— Он умер, умер! — воплем вырвалось из груди Ариадны, напоминая вой насмерть раненного существа.

— Он спит, уймитесь, — властно сказала Герда, — возьмите его ручку. Чувствуете её тепло? Вы не любите сына, если так кричите подле его головки. Встаньте, придите в себя, посмотрите, кто в комнате, — продолжала Герда, поднимая Ариадну и подбирая её упавшие косы.

— Учитель И., — прошептала опомнившаяся Ариадна. — Учитель И., я снова не выполнила данного мне урока.

— После переговоришь с Учителем, отойди пока в сторону и не мешай вернуться к жизни сыну, — сказал Ариадне Раданда, делая знак Герде увести Ариадну к окну.

Довольно долго И. молча смотрел на спавшего мальчика. Сначала мне показалось, что малютка спит спокойно. Но, присмотревшись, я заметил, как временами судорожно поднималась грудь ребёнка и как жилы на его висках и у горла сильно надувались. Наконец И. вынул из кармана маленькую коробочку, достал из неё крошечный пузырёк с ярко-красной, как бы кипевшей жидкостью и, велев мне приподнять головку мальчика, впустил каплю жидкости в открытый мною рот малютки. Тот мгновенно вздрогнул всем телом, и я, не ожидавший такого сильного толчка и державший ребёнка лишь слегка на руках, едва не уронил его на кроватку. Я так перепугался, что только благодаря своей новой голиафовой силе смог осторожно опустить худенькое тельце на постель.

— Когда ты возле постели больного, надо быть всегда готовым ко всяким сюрпризам и держать всё внимание собранным очень бдительно, запомни это, Лёвушка.

Затем И. обратился к доктору и, указывая ему на совершенно неподвижно, как бы в обмороке лежащего ребёнка, продолжал:

— Лекарство, одну каплю которого, как вы видели, я влил в рот больного, действует так обновляюще на все клетки организма, что человек точно заново рождается к жизни. Обычно это лекарство действует в течение трёх дней. Но в данном случае, так как надо ещё победить тот вред, который принесло больному ваше лекарство, организм мальчика будет обновляться медленнее. После обычного трёхдневного срока больной должен будет пролежать ещё два дня, побеждая яд, развившийся в организме от вашего впрыскивания. Наблюдая этот случай, учтите, что людям с повышенной нервной организацией, предрасположенным к развитию сверхсознательных, психических сил, нельзя вообще делать уколов. А особенно ваших, вводящих такое количество белковых веществ, которые могут отравить некоторые организмы смертельно. Это и случилось бы сейчас с мальчиком, если бы не подоспело на помощь моё спасительное лекарство. Раданда предупреждал вас, чтобы вы воздержались от укола, а вы не послушались.

Разговор вёлся по-латыни, очевидно, для того, чтобы несчастная мать, не сводившая глаз с лиц разговаривающих, не могла понять грозного положения, в котором находился её сын.

— Я понял по симптомам сразу, как вошёл, что песенка мальчика спета. Но теперь, как вы, Учитель, говорите, мальчик, пройдя временное сонное забытьё, снова вернётся к жизни от одной капли вашего красного кипятка. Не могу ли я получить от вас ваш пузырёк, чтобы исследовать ваше красное чудо?

— Увы, моё красное чудо, чтобы быть им, нуждается не только в материальном исследовании, не только в физически видящих глазах, но ещё и во внутренней силе духа, рождающей психическое око, которое видит и читает не только самое болезнь, но весь организм больного. Вы пытаетесь лечить болезнь, а надо лечить больного, к чему уже давно пришли передовые представители медицинской науки. Кроме того, «чудеса» существуют только для невежественного сознания. Вы не обижайтесь, доктор. Предела развитию человека и его знаний нет. И тот, кто, по мнению умных земли, мудрец, по мнению мудрецов вселенной — только начинающий учиться. Я сказал вам, что вы можете следовать за мной, если хотите, и найдёте знания.

— Я хочу следовать за вами, Учитель И., даже не для того, чтобы обрести знания в моей науке. Мне кажется, я впервые в жизни понял, что есть Бог не только в милосердном спасении через науку людей. Но что Он есть и в человеке. Не знаю, в каждом ли человеке Он есть, но что Он есть в вас, это я чувствую каждым нервом, и... Впервые, гордец, я преклоняюсь перед Богом в человеке, вернее сказать, перед Богочеловеком!

Голос доктора дрогнул, в глазах, сурово глядевших в начале разговора, заблестели слёзы, и вся фигура выражала полную растерянность.

— Пойдёмте с нами, доктор. Здесь вам пока делать нечего. Вы займитесь матерью, для которой я вам дам лекарство и которую надо будет полечить несколькими физическими методами. Но соблюдайте строго тот режим, который я ей назначу. О сыне я вам всё скажу после. К нему я пришлю опытного брата, который вместе с приведённой Радандой сестрой будет ухаживать за малюткой. Ты, Лёвушка, останься здесь, пока тебя не сменит Никито. Как только он придёт, он скажет тебе, где меня найти. Теперь же побудь здесь один и клади на голову больному примочки из этой жидкости.

И. подал мне пузырёк и обратился к Ариадне:

— Ты пойдёшь с нами, Ариадна, и не увидишь своего сына до его полного выздоровления. Когда я говорил с тобой в последний раз, ты давала мне и себе обещание быть мудрой и мужественной и принимать свою внутреннюю и внешнюю судьбу в полном спокойствии. Ты уже начинала жить в Вечном, и вот на первом же испытании, которое тебе послала Великая Мать, ты — мать — проявила слабость, а не героизм. Если ты не могла найти ни мужества, ни самоотвержения, чтобы не думать об одной себе, а помочь сыну перенести его момент Вечности, постарайся теперь найти в себе самую простую доброту к сыну, чтобы не нарушать атмосферу спокойствия и мира, в которых нуждается не только его тело, но и, главным образом, его дух. Постарайся понять, как мешает ему твоё страстное отчаяние, и не затягивай его выздоровления. Кроме того, и тебе, и ему не назначено прожить всей жизни здесь. По этому случаю, в котором проявилась неожиданная для тебя самой слабость твоего духа, пойми, как поверхностно было достигнутое тобой самообладание, не говорю уже о гармонии. Чтобы быть готовой сопровождать твоего сына в далёкий мир, чтобы оберегать в нём его трудоспособность и радостность, надо вырасти самой в твёрдое, жизнеспособное, не теряющее самообладания ни при каких обстоятельствах существо. Начни воспитывать в себе полное самообладание и только тогда сможешь помогать ребёнку воспитать себя к жизни. Сумей вырасти в полноценное, трудолюбивое и боеспособное существо. Жизнь — борьба. Это вечный труд и вечная борьба. А ты и в самых лучших условиях, под защитой любви Раданды, не научилась бороться. Иди и начинай труд самовоспитания. Верности твоей я даю урок: ни одного вопроса о сыне до той минуты, как я пришлю за тобой Лёвушку. Чем скорее окрепнет и углубится твоя верность, тем скорее пойдёт выздоровление твоего сына.

Через несколько минут комната опустела, и я остался один у изголовья больного ребёнка. Немедленно я развёл жидкость, данную мне И., как он велел, нашёл широкий полотняный бинт и стал менять охлаждающие компрессы на голове малютки. Меня поразило, что холодная жидкость, не делавшаяся тёплой, а, наоборот, как бы больше охлаждавшаяся, чем дольше она стояла в тазу с водой, мгновенно согревалась на голове ребёнка. Я полагал, что менять компрессы надо будет редко, а на деле выходило, что я едва успевал положить один, как он становился совершенно тёплым и надо было класть другой. Я было приготовился провести время в размышлениях, но увидел, что надо собрать всё внимание к текущей работе. Нечаянно я замочил наволочку на подушке больного, хотел подложить ему другую подушку, но заметил нечто вроде судороги на его лице, как только я хотел приподнять его головку. Пришлось с большими трудностями закрыть мокрое место полотенцем и сказать себе, что я плохой брат милосердия.

Отказав себе в удовольствии думать о чём-либо, кроме моей непосредственной задачи, я совсем не сознавал, сколько прошло времени, когда раздался лёгкий стук в дверь и в комнату вошёл Никито.

— Ступай, Лёвушка, И. ждёт тебя на балконе у Раданды, куда он уже пошёл. Тебе он велел пройти в душ, омыть руки вот этим составом и переодеться в чистое платье. И. так и думал, что ты весь измажешься, он забыл предупредить тебя, что жидкость оставляет жёлтые пятна, но отмывается легко.

Никито заметил, как я был обескуражен, когда увидел свои шафрановые руки и платье, и ласково мне улыбнулся. Простившись с Никито и расспросив его точно об обратной дороге, я старался сколько мог добраться незамеченным до душа и чисто отмытый явился на балкон к Раданде. И. был уже здесь. Он держал в руках два крупных пакета и, очевидно, только что вошёл, так как Ольденкотт придвигал ему кресло. Сев в него, И. передал мне свои пакеты, сказав, чтобы я передал их Яссе, что они поедут с нами в оазис темнокожих, и, улыбаясь, обратился к ожидавшим его Андреевой и Ольденкотту:

— Я непростительно долго задержал вас, мои дорогие друзья. Но я надеюсь, вы оба поняли, что только очень важные и непредвиденные обстоятельства могли заставить меня быть неточным. Сегодня в последний раз перед вашим выездом в мир вторично с той же миссией я хочу поговорить с вами о том, на что более всего оба вы должны обратить внимание в предстоящем труде. За время, прошедшее между вашей первой поездкой и сегодняшним днём, оба вы выросли так, что все перенесённые страдания, неудачи и разлад в отношениях с людьми, огорчавшие вас в первую поездку, кажутся сегодня вам не горем, а детскими недоразумениями. Но не только вы выросли и изменились. И те люди, среди которых вы трудились, росли тоже от ваших для них трудов, какими бы маленькими ни казались вам те кусочки Истины, которые вы были в силах открыть и оставить людям. Не важно, что и как думали о вас люди, пока вы жили и трудились среди них. Важно, что дело, как результат ваших бескорыстных трудов, утвердилось. Утвердилось устойчиво, несмотря на его абсолютную новизну и на несоответствие с общим течением умственных проблем современности. Утвердилось и захватило сердца и мысли людей так, что без брошенных вами новых идей люди больше жить не могут. Если бы в каждом из вас были и остальные качества характера — главным образом самообладание — развиты так же цельно, как верность, вам не пришлось бы сейчас ехать вновь с той же миссией к людям. Вы, делая всё, чтобы единить людей, чтобы разрушить между ними перегородки условностей и влить в их общение клейстер Любви, оставили после себя не цельное, монолитное ядро, спаянное Единым стержнем, но целую сеть ячеек, по-своему сражающихся за истину и по-своему заблуждающихся в Ней, поскольку личное восприятие Её стоит у них на первом месте среди всех их предрассудков. Отсутствие в вас полного самообладания положило начало этому дроблению. Теперь для вас, выросших, окрепших и раскрепощённых настолько, что вы нашли примирённость, во главу угла должна стать не сама Истина как таковая, но сеть путей, ведущих и направляющих к Ней окружающих вас людей. Теперь вы должны не защищать Истину среди людей, но создать им ряд условий, которые помогали бы каждому сосредоточивать внимание на самовоспитании и на воспитании каждого встречного — безразлично, ребёнка или взрослого — своим собственным примером. То есть указать первый путь к Истине в раскрепощении самого себя. Сейчас вы сильны не только своей верностью. Но и уверенностью в единственной действенной форме влияния на встречного: видеть в нём Вечное, к Нему обращаться и Его вызывать к жизни в момент обращения. Это не значит, что вы будете вести пропаганду идеи Вечности среди мало- или среднекультурных людей. Это значит только, что вы будете, действуя, общаться с Вечным в человеке, а не с его видимой формой. В вашей первой миссионерской задаче вы не умели трудиться в постоянном присутствии Учителя. Вы трудились с Учителем в его защитном кольце, но отдыхать вы уходили от его волн. Теперь же не только труд или отдых вы проводите в вибрациях Светлого Братства. Вся ваша жизнь составляет нераздельное существование с Ним, и нельзя разделить или различить, где ваше «я» или «не я», ибо всё — что и как вы делаете — всё только пути ваших Учителей к Единому в ваших встречных. Вы и Светлое Братство — одно тело, одно дыхание, один путь. Вечность поглотила всё животное в вас и возвратила вам все прежние ваши таланты, потому что героическое напряжение духа перестало быть моментами творчества, а стало постоянной атмосферой труда. Идите же бодро и никогда больше не знайте сомнений. Вы не будете знать их, и идущие за вами не будут множиться как ячейки, но будут жить как одно свободное, радостное целое. Сейчас не так много времени остаётся до выезда в пустыню. Колокол уже бьёт к вечерней трапезе. После неё немедленно ложитесь спать. Ясса разбудит вас и укажет, как кому одеться.

Мы прошли все вместе в трапезную, где встретились с остальными обитателями нашего домика. По окончании трапезы все мы получили ещё раз приказание И. лечь спать сейчас же и спокойно отдыхать, пока Ясса не прикажет вставать.

Я очень жалел, что не могу помочь Яссе в его труде по приготовлению для всех одежды, но он улыбнулся и ответил мне, что Грегор и Василион, свои люди в оазисе темнокожих, сделали за него больше половины работы.

Захватив с собой моего дорогого Эту, которого я так мало видел сегодня и который ждал меня у Мулги, я с грустью подумал, что бедная птичка будет скучать без меня завтра ещё больше. Точно понимая мои мысли, Эта потёрся о мою ногу, высоко поднял свою очаровательную головку и важно зашагал рядом со мной, давая мне понять, как вырос в своём мужестве и силе мой дорогой белоснежный друг.

Войдя в свою прелестную тихую келью, я призвал благословение Великой Матери на всё встреченное мною сегодня, на всё плачущее и радующееся во вселенной и мгновенно заснул рядом с Этой.

Проснулся я не от стука Яссы, а от тормошения Эты, чуткость которого необычайно возросла со времени его более близкого знакомства с Радандой. Я отлично понял, что Эта хотел дать мне знать о приближении Яссы. И действительно, вскоре раздался лёгкий стук в дверь, и, когда я её открыл, передо мной стояли две фигуры. В одной, несмотря на сильно менявший внешность костюм, я мгновенно узнал Яссу. В другой же, только пристально приглядевшись, угадал неузнаваемо преображённого костюмом Славу. Он подал мне целую пачку тяжёлых, как мне показалось, одежд, улыбаясь, что так озадачил меня своим видом. Ясса дал мне бутылку с жидкостью, говоря:

— Не ходи в душ, а натри тело этой жидкостью, Лёвушка. Мочи в ней губку и сильно растирайся. Только не забудь, что у тебя сейчас голиафова сила, действуй осторожно. Что для обычных людей будет сильным, тебе может показаться совсем слабым движением.

— Ну, Ясса, это уж преувеличено. Вчера я так слабо держал ребёнка, что чуть не уронил его, когда он неожиданно вздрогнул. Так что моё «слабо» и «сильно» ничуть не больше и не меньше обычного.

— Не в силе дело, а в ловкости и внимании. Сегодня ты будешь иметь возможность наблюдать работу, очень тяжёлую, людей, которые будут казаться тебе силачами. На самом же деле ловкость и внимательность этих людей заменяют им силу, в которой они далеко не первые.

Ясса отправил Славу к Бронскому и Игоро с такой же жидкостью, какую дал мне, велев ему помочь им растереться и одеться, а мне снова сказал:

— Ну-ка, Лёвушка, нянька Ясса по старой памяти поможет тебе растереться и одеться. — И он принялся растирать меня, причём я, смеясь, не раз говорил ему, что его «сильно» можно, пожалуй, причислить к лексикону Голиафа.

Вскоре я был готов, и, к моей радости, вся одежда и высокие сапоги со шнуровкой, принесённые Славой, оказались из лёгкого и плотного шёлка, были легки, приятны. Тяжёлым был только огромный зелёный плащ, который Ясса велел мне взять на руку. В таком виде, со шлемами на головах, мы вышли на крыльцо. Здесь ещё никого не было. Ясса, не теряя ни минуты, отдал мне свой шлем и плащ и побежал наверх, велев дожидаться его возвращения. Через несколько минут спустились вниз Бронский и Игоро со Славой, затем вышел Ольденкотт, сказав, что с трудом закончил свой сложный туалет, а Натальи и Яссы всё не было. Я боялся, что с минуты на минуту сойдёт И. и наши друзья опоздают. Я не сомневался, что Ясса побежал к Андреевой, у которой что-нибудь не заладилось. Меня так и подмывало побежать ему на помощь. Но тут же я вспомнил, как Ясса говорил мне о ловкости, которой я отличился у постели больного. Я вздохнул, поняв, что помогу мало, послал мысленно помощь Наталье Владимировне и приник всем сердцем к Великой Матери, прося Её благословения на предстоящий всем нам путь.

Наконец послышались поспешные шаги, вышли на крыльцо Наталья с Яссой, а следом за ними показалась стройная фигура И. Остановившись перед Андреевой, он посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— Как вы думаете, дорогая, если бы вы были нужны Али в эту ночь, он не нашёл бы лучшего способа сообщить вам об этом, как заставить вас нарушить отданный мною приказ и продержать вас без сна именно тогда, когда надо было собрать все физические силы, чтобы слабость тела не мешала предстоящей работе? Вы и Ольденкотт были предупреждены мною, что вам больше других придётся отдать силы и внимания в оазисе темнокожих. Я предполагал в течение пути приготовить вас к встрече с новыми людьми, часть которых вам придётся увезти отсюда в Америку и переправить в новую Общину Флорентийца. Вы же, не спавшая, когда я велел, и заснувшая, когда надо было уже вставать, не сможете со всем вниманием выслушать и точно запомнить всё, что я должен вам сказать. Из-за этого по приезде в оазис придётся сделать остановку на целый час, чтобы я мог с вами переговорить. Вы сейчас поедете не верхом, а в клетке для женщин и будете в ней спать, пока вас не разбудят. Неужели столько лет труда Али и других с вами всё ещё не научили вас точно выполнять сказанное вам, а не поправлять указания Учителя, как вам они кажутся ближе к здравому смыслу? Остерегитесь в будущем отступать от точности даваемых вам указаний. Это может повести к полной катастрофе лично для вас и к большой потере для всего Светлого Братства.

И. прошёл вперёд, мы все двинулись за ним. Я не мог видеть в царившей ещё тьме лица Натальи, но по её поникшей голове, тяжёлому дыханию и неверной походке я мог себе вообразить, как болело её сердце за совершённый ею промах. Рядом со мной шёл Ольденкотт, и я чувствовал глубину его сострадания и волнения по отношению к своему верному другу и товарищу. Я понял моей новой способностью видеть некоторые сцены прошлого, что благородный человек убеждал Андрееву подчиниться распоряжению И. лечь спать, но она упрямо твердила, что знает наверное, что именно в эту ночь Али будет с ней говорить.

Некоторое время все шли молча, поддавшись влиянию горести одного из нас, но И., не дойдя до трапезной, остановился и сказал:

— Друзья мои, я не раз говорил вам, что все люди связаны друг с другом невидимыми нитями любви. Я понимаю, что вы сострадаете друг другу в удачах и неудачах вашего труда. Но разве сострадать — значит впадать в уныние? Это значит так любить друг друга, чтобы вся бодрость сердца строила вокруг него защитный мост. Включитесь вместе со мной в радость, что у нас есть возможность внести свою удвоенную энергию в дело дня и вынести на своих плечах ошибку брата. Мы сократим время еды, ускорим посадку, не будем заезжать к пустынникам, оригинальный способ жизни которых я вам хотел показать, — и наверстаем то время, которое мне будет нужно для разговора. Легче, проще, выше, веселее, без постных лиц и тяжких вздохов.

По всем нашим существам пробежала очищающая волна энергии И., и мы легко вошли в знакомый дворик трапезной, где нас уже ждал Раданда. Быстрее обычного покончив с едой, мы вышли на площадку, куда, для сокращения времени, И. велел привести верблюдов. Первым подвели огромное животное с большущей клеткой под балдахином на спине Наталье Владимировне. Я прочёл многое в её душе в эту минуту. Она, презиравшая слабость, ненавидевшая путешествие на манер восточного гарема, должна была влезать по лестнице в гнездо и ехать, отъединённая от всех нас!

— Ничего, друг, — услышал я нежный голос Раданды. — Лев остаётся львом, хотя его и впихнут в заячью клетку! Ты — львица. Была, есть и будешь ею. Но, пока живёшь на земле, надо жить по законам земли: есть, спать и заботиться о телесном проводнике настолько, чтобы быть всегда трудоспособной. Нельзя тебе жить с комарами, и бороться с ними львиными когтями мудрено. Но жить в братской семье Светлого Братства льву можно только тогда, когда у него вместо упрямой львиной воли появится радость послушания тому, кого сердце льва признало Учителем и господином. Это послушание — признак раскрепощения и освобождённости от давления собственной личности... Вот тебе, дорогая, конфетка. Ты такой ещё и не видала. Она сразу принесёт тебе и мир в сердце, и сон телу. Ну, полезай веселее. Видишь, все уже сидят в сёдлах и кутаются в плащи, а тебе этого не надо. Закроют плотнее занавески — спи себе.

Наталья Владимировна очень легко взобралась в свою башню, юный брат сел в крошечное седло почти у самой шеи верблюда. К полной неожиданности, этим братом оказался Слава. По знаку И. он тронул своего верблюда и поехал головным к воротам в пустыню. Последнее, что я мог разглядеть в предрассветной тьме, был Раданда с Этой на плече, посылавшие мне прощальные приветы.

Мы мчались по пустыне несколько часов. Солнце было уже высоко, и, если бы не огромный грубый плащ, сквозь который не жгло даже солнце пустыни, моя кожа, наверное, была бы сожжена. Под плащом, которым меня укутал Ясса, как мумию, моё натёртое жидкостью И. тело оставалось относительно прохладным. Все, даже Ясса, спрятались под плащи. Один И. ехал не прикрытым, спустив лишь синюю вуаль со шлема, чтобы защитить глаза от нестерпимого сверкания солнца и песка. Нигде, сколько хватал глаз, ничего, кроме песка и солнца. Я вспомнил слова И. о том, что сделала любовь Раданды для порученных ему людей из этого моря смерти и песка, сжигающего всякую жизнь.

Вопросы, так часто мелькавшие в моей голове, снова завертелись штопором: кто же такой Раданда? сколько ему лет? давно ли он в Общине? кто был её первым основателем? Все эти вопросы вовсе не были предметом моего любопытства. Но в этих вопросах было для меня так много непонятного, что я сознавал, как мало я ещё знаю и понимаю, если в одном человеке для меня была тысяча загадок.

Мысль моя перенеслась к Али, ко всему пережитому от первой встречи с ним — от чудесного лица Наль и до этой минуты. Наль была первой женщиной, которую проводили при мне в далёкий мир. Я вспомнил, как уезжала из Общины Беата, как я мысленно сопровождал её в пустыне. Сколько поэзии, красоты, высокого искусства увозила в себе эта женщина! И тот же великий, неразгаданный, всё обогащающий при встрече с собою И. возвращал её миру раскрепощённой, энергичной, с огромным внутренним богатством по сравнению с той нищетой духа, в которой она жила до встречи с ним.

И вот сейчас впереди нас едет женщина, которую тот же И. возвращает миру, давая и ей миссию нести огромный Свет людям, но по тропе совершенно иной, по тропе ясновидения и знания сверхсознательных сил в себе и людях. И Бронский, и Аннинов, и Ольденкотт, и профессор, и ещё тысячи неизвестных мне людей, уходят творить в мир по самым разнообразным тропам человеческого духа, провожаемые теми же И., Али, Радандой. О Великая Мать, просветившая мой дух, кто же И.? Кто же такой И., подле которого я живу каждый день? Богочеловек, как выразился вчера доктор?

Я ещё глубже понял, что, несмотря на своё новое преображение, напоминаю слугу, который может только отирать пыль с драгоценных книг и не может прочесть ничего, даже заглавного листа, в величайшей сокровищнице человеческого духа. Так и я перед И. Я мог чистить ему сандалии и разбирать по числам его письма, но на вопрос, кто такой И., я мог дать только один ответ: безмерно милосердный друг каждого человека. Этим исчерпывалось всё моё знание об И.

— А кто ты такой сам, Лёвушка, ты можешь ответить мне? — услышал я смеющийся голос И. рядом с собой.

Оказывается, я так ушёл в свои размышления, что превратился в доброго старого знакомого — «Лёвушку — лови ворон». Мой мехари, воспользовавшись моей рассеянностью, очутился на довольно большом расстоянии от остальных.

— Не так давно, мой милый мальчик, у постели другого мальчика, ты убедился, как необходимо собирать всё своё внимание и быть готовым ко всевозможным неожиданностям текущей минуты. Ещё несколько раньше ты пытался соединить в своём внимании два дела. И в обоих случаях ты вынес опыт: какой настойчивости и самообладания требует работа внимания, — продолжал И., заставляя моего верблюда перейти на аллюр и наверстать расстояние. — В эту минуту ты снова видишь, что всё упирается в рассеивающееся внимание или, что вернее, в однобоко концентрирующееся, упускающее из поля зрения всё, кроме привлекающих дух мыслей. Всякий человек состоит из духовных и материальных сил и, пока живёт на земле, должен жить в равновесии тех и других, никогда не перекочёвывая всецело в один или другой из этих миров, в себе носимых, и постоянно вводя между ними гармонию. Ученик, хорошо усвоивший, что он живёт не на одной земле, будучи носителем двух миров — своей личности и своей индивидуальности, — а в двух мирах, должен создать, выработать и укрепить привычку к вечной памяти о жизни каждую минуту в двух мирах. Только тогда верность ученика может привести его к неразрывному слиянию с Учителем, когда его внимание, то есть альфа и омега его вечной жизни и труда, приучится действовать так, чтобы разделение его между небом и землёй не вызывало усилий. Чтобы не после поступка шёл вопрос: «Так ли я поступил?» — но чтобы перед поступком рядом с учеником стоял сияющий образ Учителя как контроль и радость его действий. Твоя рассеянность этой минуты людьми одной земли, судящими обо всём через сеть предрассудков и условностей, была бы сочтена большой углублённостью, качеством почтенным, которым обладают немногие, в ком внешняя рассеянность признаётся даже одним из признаков великого ума. На самом же деле это ещё зачаточное состояние самодисциплины. В ученике это несносная мигающая лампа, мешающая и Учителю посылать Свет людям, и людям воспринимать его через такие провода. И к сожалению, даже очень высокие задачи приходится Учителям выполнять через такие меркнущие и вновь вспыхивающие лампы, постоянно вводя коррективы в их действия. Старайся, мой друг, поскорее избавиться от этого мигания. Ты понимаешь, как оно задерживает труд Учителя. У тебя есть всё, чтобы ускорить свой процесс внутреннего роста. Только никогда не забывай: никто, кроме тебя самого, не может выполнить твоей духовной работы. Об этом ты прочёл в одной из первых огненных надписей, и это составляет основной закон Всей Жизни. Ни высокие могущественные друзья, ни Сама Великая Мать не могут выполнить за тебя того труда любви и мира, которыми определяется место каждого человека во вселенной. Тебе могут указать путь те милосердные, что забыли о себе и идут только для блага людей. Но идти можешь только ты сам.

Мы нагнали нашу кавалькаду, и... я не мог понять и разобрать, перед чем мы остановились. Стена? Стена и не стена. Нечто вроде огромной зелёной стены, как бывает во французских садах, но вышиной с самое высокое дерево. Когда я подъехал ближе, то увидел, что стену составляли переплетающиеся крест-накрест, кривые стволы, утыканные длинными, острыми колючками. И сколько мог проникать в чащу этих колючих стволов глаз, создавалась такая густая клетка, что не только зверю пустыни, но и птице не было возможности пробраться сквозь неё.

Чем выше шли стволы, тем переплетения становились реже, а в самой вышине они не только выпрямлялись, но и сплошь были покрыты красными и белыми цветами вроде крупного шиповника. Я глядел, очарованный, и на обращённый ко мне взгляд И. и его улыбку мог только сказать:

— Что могла сделать любовь Раданды!

Мне хотелось поклониться до земли этой зелёной стене, приветствуя в ней дар любви Раданды и чтя его труд как не человеческое, а божественное проявление сил человека...

Проехав несколько минут вдоль стены, мы поравнялись с воротами, высокими, выкрашенными в зелёный цвет и сделанными всё из тех же колючих стволов так искусно, что сразу их даже трудно было различить. Ворота открыли нам два привратника — молодые, стройные, рослые и красивые люди. Одеты они были своеобразно. Короткие белые панталоны кончались выше коленей, а блузы, оставляя голыми руки и шеи, пристёгивались к панталонам на талии. Ноги были почти босы, только для защиты от горячего песка к ним хитро было привязано нечто вроде сандалий, с одним большим пальцем и коротким задником. Один из привратников протрубил в рожок, издавший очень приятный звук, какой-то сигнал, вероятно не обычный, так как со всех сторон к нам стали подбегать люди и помогать всем сходить с животных.

Думая, что Наталье Владимировне будет не особенно приятна помощь посторонних людей, я спрыгнул со своего высокого мехари, чем немало удивил людей, собиравшихся помочь мне сойти с него, и вызвал у них знаки одобрения.

Как я ни спешил, но, когда я подбежал к верблюду Натальи Владимировны, так и шедшему головным всю дорогу, милый Ясса был уже тут, лестница была уже приставлена и грузная фигура Натальи Владимировны уже спускалась на землю. Мне хотелось хоть чем-нибудь выразить ей свою любовь, и, когда она спустилась настолько, что я мог охватить её руками, я в один миг поставил её на землю. Это вызвало бурный восторг в целой толпе зрителей и весёлый смех самой жертвы моей любви.

Я понимал язык, на котором здесь говорили. Его я выучил в Общине по приказанию И., считая его языком давно вымершего древнего племени и никак не ожидая, что увижу живых людей, на нём говорящих.

В толпе, собравшейся вокруг нас, были люди и старые, и молодые, и дети всяких возрастов. Все они, без различия пола и возраста, носили одинаковые одежды, какие мы видели на привратниках. Только на пожилых женщинах было накинуто сверху нечто вроде туники, спускавшейся ниже коленей. Кожа у всех была тёмная, но далеко не коричневая, нежная. Черты почти у всех правильные, с отпечатком культуры и благородства. Глаза и брови очень красиво очерченные. Бросились мне в глаза и мелкие, очень белые зубы.

Не успели мы опомниться от первого впечатления, как увидели подходившую к И. высокую, необыкновенно стройную, пожилую, но моложавую женщину. На ней было длинное белое платье, подпоясанное чёрным шёлковым шнуром. По рукавам и подолу платья тоже шли широкие чёрные каймы, по которым бежала золотая вышивка. Ничего особенного, кроме стройности и поразительно лёгкой походки, в наружности женщины не было. Но приветливость лица, доброта улыбки и сияние глаз — с одним Радандой я мог их сравнить.

Подойдя к И. и приветствуя его низким поклоном, женщина заговорила. Боже мой! Где же я мог слышать этот дивный, глубокий контральтовый голос? Я был так поражён, что забыл всё на свете и «ловиворонил», силясь вспомнить, где я слышал это голос. Ведь я его знал, знал наверное. И вдруг как живая встала в моей памяти Анна — и, ничего не сознавая, я вскрикнул: «Анна!» На мой крик женщина вздрогнула, быстро оглянулась и подошла ко мне.

— Да, я Анна, друг. Но как можете вы знать моё старое имя, которым никто больше меня не зовёт?

Музыка её голоса перенесла меня в Константинополь, в зал Анны, я увидел её и Ананду у рояля, вспомнил их песни... Голос не повиновался мне, я не был в силах ей ответить, хотя и сознавал всю невежливость и нелепость своего поведения.

— Прости, мать, моему секретарю его растерянность, — сказал И., подходя к нам и кладя руку на моё плечо. — Тебе ведь не впервые видеть, как люди не могут оставаться спокойными, слыша твой чарующий голос, равный которому трудно встретить во всём мире. В Константинополе мы виделись с твоей правнучкой, о которой тебе писал Ананда. Её голос очень похож на твой. Её-то имя и выкрикнул мой энтузиаст-секретарь. Имя его — Лёвушка, позволь тебе его представить, прости ему его слабую выдержку и прими его в своё обширное сердце.

Когда я склонился к довольно большой, но прелестной руке той, кого И. назвал «мать», она обняла мою голову и поцеловала меня в висок. Я почувствовал целый поток нежной любви, лившейся мне от этой женщины. Она меня окружила любовью, как гармоническим кольцом.

— Дитятко моё, если ваше сердце несло Анне любовь, если вы так восхищались ею, что даже сходство наших голосов взволновало вас, что же, кроме благодарности вам за преданность моей правнучке, я могу испытывать к вам? Ананда писал мне, что ты, великий Учитель, привезёшь её с собой. Где же Анна? — держа меня за руку, поглаживая её и тем меня успокаивая, говорила мать.

— Об этом, мать, после. Я не имел в виду начать с тобой сразу разговор об этом. Но... по некоторым новым указаниям, полученным мною в пути к тебе, мы не возвратимся сегодня обратно к Раданде, а проживём у тебя не менее трёх дней. Мы ещё будем иметь время для беседы об Анне. Позволь тебе представить остальных моих спутников, кроме твоих друзей Грегора и Василиона. Появлению похвальных листов за их работу у тебя они всецело обязаны тебе.

Представив всех нас матери, И. обратился к нам:

— Это мать-настоятельница Общины, имени которой до сих пор никто здесь не знал. Лёвушка разбудил к жизни давно забытое имя матери. Будь же, мать, отныне не просто мать-начальница, но свети всем встречным как мать Анна, Анна-Благодать.

— Да будет по воле твоей, Учитель, — склоняясь перед И., ответила мать Анна. Когда она выпрямилась, по щекам её катились слёзы, а лучистые глаза казались сияющими озёрами.

— Нет больше ни одной песчинки прошлого, мать Анна. Говорят, устами младенцев глаголет Истина. Младенчески чистое сердце выкрикнуло твоё имя. Вспомни, что сказал тебе твой наставник в тайной Общине, когда провожал тебя и твоих немногочисленных спутников на жизнь и труд в этом оазисе. Пусть же имя твоё звучит для новых радостей и побед людям, для нового понимания ими свободы. Пусть каждый, кто подойдёт к тебе, радуется и поймёт, что всю Свободу-Жизнь он носит в себе.

Мать Анна смахнула слезу, улыбнулась мне и, снова взяв мою руку, сказала:

— Мил ты мне, мой мальчик, за любовь твою к моей правнучке. Но ещё ты мне милей за великую радость, о которой сам ничего не знаешь. Много лет назад, отправляя меня сюда к Раданде, сказал мне мой наставник: «Когда чистые, впервые встретившиеся тебе уста назовут тебя Анной, тогда освободишься». Ты — мой вестник радости. Прими же мою благодарность и будь моим дорогим гостем.

Мать Анна поклонилась мне, поклонилась всем гостям, выразив им радость приветить их у себя в оазисе, и попросила следовать за нею. Она подвела нас к красивому домику, обсаженному прекрасными цветами и деревьями, и здесь сдала нас, мужчин, на попечение двум братьям, а к Наталье Владимировне приставила очаровательную девушку. Мать Анна хотела увести И. одного с собой в другой дом.

— У меня, мать Анна, будет много работы. Не разрешишь ли ты мне взять моего секретаря с собой?

— Как благоволишь, Учитель. Я буду рада иметь ближе к себе это дитя радости. Я только думала, что ты нуждаешься в полном внешнем покое. В домике, где я помещу тебя, только две комнаты, а самое место, где стоит дом, — островок, как приказал устроить Раданда. Только недавно деревья там поднялись высоко и окрепли, а кустарники разрослись стеной вокруг всего островка. Никому, кроме старика-сторожа, я туда входить не разрешаю. Ваши ноги первыми пройдут в этот священный домик с тех пор, как он окончательно отстроен и меблирован, сколько хватило моих возможностей и усердия, красиво и комфортабельно.

Мать Анна шла впереди нас своей необычайной походкой, она точно плыла, едва касаясь земли. Шли мы минут двадцать, сначала среди разбросанных, поэтично выглядевших домиков, крытых пальмовой соломой, потом мимо белых домиков, казавшихся мраморными, с прелестными крышами, точно из розовых лепестков, но оказавшихся сплошь из стекла Грегора и Василиона, приспособленного для домов. Стекло не пропускало жары внутрь комнат и было непроницаемо для песка.

Я и не предполагал, слушая эти пояснения матери Анны, что буду иметь случай убедиться на опыте, как во время песчаной бури в пустыне, несмотря на высоченные зелёные стены, тучи песка проникают в этот оазис, и только плотные стеклянные дома являются единственными местами спасения для людей и животных, когда бушует буря.

Как я расскажу дальше, буря на Чёрном море была мало чем страшнее ужаса песчаной бури, которую И. дал мне возможность наблюдать со специально выстроенного матерью Анной огромного маяка с огнями и колоколом, дававшего спасительные сигналы караванам, случайно застигнутым бурей в окрестностях её оазиса.

Домики кончились сразу, и мы перешли в сад из финиковых пальм и громадных хлебных и кокосовых деревьев, плоды которых составляли основное питание темнокожих. Возле домов был шум и движение, возня детей и взрослых, а здесь была полная тишина и уединение, а ещё через несколько минут мы подошли к островку, окружённому небольшим рвом с чистой водой, через который был перекинут чистенький, беленький, пальмовый, точно вчера выстроенный, мостик. Возле него мать Анна остановилась.

— Этот дом для меня, Учитель, — святыня, алтарь. Приготовив в нём всё, я больше туда не входила. Благоволи войти один со своим келейником, как ты того желал, и, если что будет нужно, пришли его ко мне. Я живу вот здесь, на поляне, рядом.

— Принимаю от тебя — по восточному обычаю уступать право войти старшим впереди себя — эту привилегию. Но прошу тебя по этому же праву старшинства следовать за мной как моя гостья, друг и сотрудник Светлого Братства, давшего мне большое поручение для тебя.

— Радостно повинуюсь твоей воле, Учитель, — ответила мать Анна.

Но она не желала пройти впереди меня, чем меня так смутила, что я всё стоял у мостика, хотя И. уже перешёл на островок. Как всегда, выручая меня во все минуты неловкости, И. повернулся и сказал мне:

— Мать Анна как хозяйка оазиса лишает тебя привилегии кавалера. Проходи сейчас первым, ты сумеешь доказать ей ещё не раз за время пребывания здесь, что ты кавалер и рыцарь духа и что твоя юная внешность несёт в себе древний и не чуждый ей дух.

Ободрённый моим дорогим другом, я смело пошёл по мостику, забыв об условной неловкости. Так мы дошли до домика и поднялись вверх по чистой пальмовой лестнице в прелестный холл с панелями из пальмы, убранный цветами, а оттуда вошли в комнату.

Что-либо прелестнее трудно было себе вообразить. Всё, до последней вешалки, было сделано руками обитателей оазиса. И всё казалось мне предметами искусства, а не простого обихода. Я уже был расположен к «ловиворонству», но И. не дал мне для этого времени, велев придвинуть два обворожительных кресла к окну, открытому в глубь сада.

— Пока я буду беседовать с матерью Анной, Лёвушка, ты сходи к Яссе и возьми у него те пакеты, что я велел тебе передать ему. Кроме того, из сумки, что я дал Грегору, вынь письмо, которое я передал тебе при выезде из Общины Раданды. Неси всё сюда, но неси осторожно, так как всё, что ты будешь нести, представляет очень большую ценность для матери Анны. И только чистые руки и чистые мысли должны доставить их сюда. Будь внимателен, мой мальчик, помни, что ты был вестником радости и освобождения для другой души, будь же до конца достойным гонцом Светлого Братства.

Поклонившись И., я вышел из комнаты и подумал, как ничтожна была моя верность в глазах И., если я нуждался в этом напоминании. Ещё раз мысленно поблагодарив И., я дал себе слово думать только о текущем сейчас, таком важном для другого человека. Я прикоснулся рукой к цветку Великой Матери, легко прошёл обратный путь, без затруднения отыскал дом и в нём Яссу.

Ясса встретил меня так, точно ждал моего прихода. На его кровати лежало для меня свежее платье, он проводил меня в душ, сам смыл с меня оставшиеся кое-где следы жидкости, помог мне одеться, сам расчесал мои кудри, особенно красиво уложил их и только тогда подал мне завёрнутые в белый шёлк пакеты.

— Здесь чудесное платье, Лёвушка, а здесь вуаль. Всё это драгоценно не только как символ для матери Анны, но и как дар Али. А ты сам знаешь, с какой царской щедростью одаривает этот Учитель своих избранников, если они имели счастье ими стать.

Да, я хорошо это знал, и слова Яссы, никогда не говорившего ничего зря, заставили меня быть ещё внимательнее. Мы вместе прошли к Грегору, у которого я спросил письма. Подавая их мне, Грегор на минуту остановился, отступил на шаг назад, вглядываясь пристально, по манере художника, во всю мою фигуру.

— Эх, написать бы вас так, Лёвушка! Никто бы не поверил, что вы живой человек, а не вымысел художника! И кто так уложил вам сегодня волосы?

— Ну, вот ещё, Грегор, с чего это вы взяли, что я вымысел? — обиженно сказал я, чем насмешил всех, бывших в комнате. — Я самый настоящий человек-мужчина, а не забава для художественной фантазии. Лучше пожелали бы вы мне благополучно донести мои пакеты, зная, какой я разиня.

Ясса проводил меня до самого мостика, нежно мне улыбнулся на прощание и повесил мне на плечо платье для И., которое нёс в чехле вместе со всеми остальными принадлежностями для туалета.

Соблюдая все возможные предосторожности, чтобы ничего не смять и не растерять, я вошёл в комнату. Я был горд, как кули, благополучно исполнивший поручение. И. взял пакет побольше, передал его матери Анне. Второй пакет он подержал несколько минут в руках, как бы призывая на него особое благословение, и тоже передал ей. Письма же, взятые мною у Грегора, он положил на стол и сказал:

— В пакетах, что я тебе передал, Светлое Братство посылает тебе платье, какое носят все его представители, Учителя-Наставники. Настал твой час освобождения, мать Анна. Пока я отправлюсь в душ и переоденусь с дороги, перемени и ты своё платье. Больше чёрных полос — скорбных воспоминаний о собственной поколебавшейся верности — на нём быть не должно. Пакеты, что лежат на столе, не вскрывай, я сам их для тебя открою.

С этими словами И. вышел из комнаты, я понёс за ним его платье и помог ему снять одежду путешественника. Я хотел немедленно отнести её обратно к Яссе, но И. велел мне сложить её, аккуратно вложить в чехол и унести в небольшой чуланчик под лестницей, где стоял пальмовый ларь, и уложить все вещи туда.

Пока я возился с этим делом, хоть мне казалось, что я сделал его очень быстро, И. уже был готов, когда я к нему вернулся, и подвязывал сандалии. Надев золотой пояс, И. стал подниматься наверх, приказав мне идти за ним.

Войдя в комнату, мы увидели мать Анну в новом платье. Что же это такое с ней сделалось? Разговор с И. или новое платье так изменили её? Я, правда, был слишком занят своей миссией кули подать порученные мне вещи такими же безукоризненными, какими мне дал их Ясса, и смотрел, войдя, на И., а не на мать Анну, но всё же я отлично помнил её лицо, когда уходил. Оно было по-прежнему кротко и напоминало по доброте Раданду. Но теперь вокруг её головы, плеч, рук я видел сияние, которого не было, когда я уходил. Платье на ней было длинное, белое, из такой же точно материи, как Али прислал перед пиром в К. моему брату Николаю. Вокруг шеи, рукавов и широко по подолу шла великолепная золотая вышивка. Талию матери Анны стягивал такой же, как у И., золотой пояс.

Лучистые глаза её сияли ещё больше, и мне показалось помолодевшим всё её лицо от тех потоков радости и счастья, что лились из него. Как воплощение энергии, стояла эта женщина перед И., и, если у стены оазиса я понял, что могла сделать любовь Раданды, то сейчас я понял, что всё, что создано в самом оазисе, создано руками и любовью матери Анны, что только ей одной обязан этот угол вселенной всей своей культурой. Но только на следующий день, когда разразилась буря в пустыне, я понял всю высоту и огромность роли матери Анны как слуги и спасительницы людей.

И. Взял один из пакетов, которые не велел без себя вскрывать, вынул из него плоский, довольно большой футляр из слоновой кости, раскрыл его и достал большой зелёный крест, весь как бы высеченный из цельного изумруда, на тонкой золотой цепи. Он надел его на шею матери Анны.

— Это посылает тебе Флорентиец с тем, чтобы, уходя со своего поста настоятельницы, ты передала его тому, кого сочтёшь достойным заменить тебя. А это, — прибавил он, вскрывая второй пакет и доставая из него чудесную коробку, чёрную, с изображением золотого павлина на крышке, — посылает тебе твой великий друг Али.

И. достал золотой обруч и длинную тончайшую вуаль, которую накинул на голову матери Анны и прикрепил обручем к волосам. Вуаль упала ей на плечи и спину, вся засияла переливчатыми тонами — от золотого и розового до фиолетового. Она представляла такое чудесное зрелище, что я загляделся и опомнился только тогда, когда И. поднимал мать Анну с коленей, благословляя её.

— Великое Светлое Братство поручило мне ввести тебя в разряд посвящённых настоятелей и послало тебе вещественные знаки великих, созревших в тебе сил. Прими через эти вещи, освящённые любовью и силой Великих Братьев Али и Флорентийца, благословение всего Братства и его вечную помощь. Всё твоё прошлое исчезло из хроники веков. Следы его стёрты твоими верностью и трудом для общего блага. Ты превысила данные тебе указания и усовершенствовала жизнь порученного тебе племени выше указанных тебе рамок. Будь благословенна. Вот тебе письма от старших братьев.

И. подал матери Анне письма, мне же дал прежнее её платье, футляр и коробку, приказав отнести их за настоятельницей в её дом. Солнце стало уже опускаться, когда мы покинули островок. Дом настоятельницы был очень близко, и через несколько минут мы стояли в её комнате. Пока шли, мы встретили несколько человек, которых так поражал новый туалет и новый сияющий вид их матери, что они роняли всё из рук и, раскрыв рты, сопровождали её удивлёнными взглядами. Меня это так смешило, что я с трудом удерживал серьёзный вид достойного келейника Учителя.

Комната матери Анны была очень скромна по своей обстановке, но блистала чистотой и была наполнена ароматом прелестных цветов. Небольшой, очень изящной работы письменный стол, два кресла, несколько стульев, шкаф с книгами, киот с горящей перед ним лампадой, диван, заменявший кровать, всё из белого полированного пальмового дерева, несколько прекрасных ваз работы Грегора — вот и всё убранство её небольшой комнаты, в которую мы вошли через две большие приёмные, где ждали мать её подданные.

— Вот, дитя моё, какого счастья был ты для меня вестником. Будь благословен и возьми от меня на память эту пряжку, пристегни её к поясу и молись обо мне Великой Матери, — сказала она мне, как только за нами закрылась дверь её комнаты.

Я поблагодарил настоятельницу, выразил ей, как умел, свои поздравления и благодарность и возвратился на островок. Здесь меня встретил старик-сторож и объяснил, что через полчаса будет сигнал к окончанию работ, его проиграют на рожке. Затем второй такой же сигнал будет за четверть часа до ужина и наконец удар набата к сбору в столовой. Он рассказал мне, как найти дорогу в столовую, и я вошёл к моему дорогому И. Я застал его за письмом. Он велел мне сесть в кресло и подождать его распоряжений.

Окончив письмо, И. велел мне отнести его Ольденкотту, сказать Яссе, чтобы он привёл всех в столовую по удару набата, а Андрееву сию же минуту привести к нему.

Я помчался, памятуя, что до удара колокола остаётся мало времени. Выполнив всё порученное и отыскав Наталью Владимировну на её половине, я так торопился скорее возвратиться к И., что бедная женщина еле поспевала за мной. Всю дорогу она посылала малолестные эпитеты удушающей жаре оазиса.

Добравшись до островка, она вздохнула легче и объявила, что только здесь можно дышать. Не знаю, правильно ли я чувствовал её настроение, но мне казалось, что моя спутница чем-то раздражена и в чём-то разочарована. Я остановился при входе в дом, коснулся цветка Великой Матери и всем сердцем молился Ей, чтобы эта женщина вошла в гармонии и мире в комнату, где только что другая получила священный привет высокого признания и счастья освобождения.

Как не раз бывало, Наталья Владимировна сейчас же почувствовала моё состояние, взяла меня за руку, несколько раз глубоко вздохнула, прикрыв другой рукой глаза, улыбнулась мне и кротко сказала:

— Спасибо, верный друг. Ни разу не забыли вы меня в своей молитве. Я готова. — И мы вошли к И.

И. Встретил нас улыбкой, придвинул кресло для Натальи Владимировны ближе к столу, за которым продолжал сидеть, а мне велел сесть в кресло у окна.

— Не время, моя дорогая, заниматься мыслями о себе. Многое изменилось за те часы, что мы ехали сюда. Если бы вы не нарушили моего приказания и спали ночь, вы были бы в курсе надвинувшихся на нас обстоятельств. Теперь же выслушайте меня внимательно, времени для добавочных пояснений не будет. В эту ночь в пустыне разразится буря, какой не только это племя темнокожих, но даже и Община Раданды не видела. Самое место оазиса будет охраняться кольцом невидимых защитников. Но люди будут переживать страх от ужасных явлений стихии тяжело. И всем нам надо разделить труд по их успокоению с наибольшей мудростью. Вам я поручаю детей и самых слабых женщин, которые по приказанию настоятельницы соберутся в одном из больших домов, наиболее прочном и устойчивом. Вам будут помогать келейницы матери Анны — женщины сильные, мужественные, закалённые. Бронский и Игоро под началом Яссы с наиболее сильными людьми оазиса будут дежурить у ворот, впускать и вносить тех, кого удастся спасти из застигнутых бурей в пустыне. Слава и Ольденкотт соберут вокруг себя старых, слабых и больных, а также наиболее трусливых мужчин и подростков, хотя должен сказать, что племя матери Анны вообще храбро и мужественно. Но, как я уже сказал, картина игры стихий будет страшна и храбрым. Только воистину верные не испытают страха в эту ночь. Я рассчитываю, что сила вашей верности даст успокоение тем, кто будет окружать вас.

— Если бы Лёвушка был со мной, я могла бы больше ручаться за успех поручения, — начала Наталья Владимировна, но И. улыбнулся и не дал ей продолжать.

— У Лёвушки, силача, будет иная миссия в эту ночь. Я только что сказал вам, что надо распределить силы с наибольшей мудростью. Грегор и Василион будут отстаивать завод. Они здесь свои и очень любимые люди. Вам же в эту ночь представляется возможность проявить всю ту любовь к братьям-людям, пример которой может оставить след в сердцах всех, кто проведёт с вами эту ночь. Возьмите эту коробочку и помните, точно помните наставление, которое я вам сейчас даю. Её содержимое предназначается только вам. Когда будете доходить до полного изнеможения, берите в рот один шарик. Туземцам пилюль не давайте, хотя бы вам казалось, что кто-либо умирает. Как вести себя в толпе безумствующих от ужаса женщин и детей, соображайте сами. Старайтесь предупредить панику. Действуйте примером собственного спокойствия и утверждайте в них уверенность, что рядом с вами они в полной безопасности.

Рожок прозвучал, И. велел мне свести Наталью Владимировну к Яссе и немедленно возвращаться к нему.

Я возвратился с ударом набата и нашёл И. уже поджидавшим меня на пороге дома.


Глава 24

7281203328788905.html
7281291131160027.html
7281438264928314.html
7281540390650245.html
7281728377384022.html